Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
Читки пьес в нашей библиотеке - абсолютно эксклюзивное явление!
Читки пьес в нашей библиотеке - абсолютно эксклюзивное явление! Мы выискиваем пьесы редкие, которые порой даже в сети найти нелегко. Когда пьес нет в фондах библиотеки, приходится делать распечатки. Если читателей больше распечаток - читать со смартфонов. Даже на такие условия готовы идти наши постоянные гости:) А для визуальных впечатлений я подбираю самые интересные экранизации. Как, например, мультфильмы любимого Александра Петрова по рассказу Платонова "Корова" (прикрепила к посту).
Сегодня мы читаем пьесы Андрея Платонова. Не могу не поделиться одним любопытным отрывком о драматургии Платонова:
Суть платоновской вещности выразил Бродский: “Платонов пишет на языке строителей Рая… Каждая фраза заводит русский язык в смысловой тупик, тупиковую философию в самом языке… Ты оказываешься в загоне, в ослепляющей близости к бессмысленности явления… Возникает ощущение безжалостной, неумолимой абсурдности, исходно присущей языку, и ощущение, что с каждым новым, неважно чьим, высказыванием эта абсурдность усугубляется”. Тут вроде бы приманчивое — в том числе и для современного театра — определение: абсурд. Действительно, и отечественные обэриуты, и Кафка — Ионеско — Беккет ныне осваиваются не только махровыми авангардистами и постмодернистами — от Стуруа и Любимова до Левитина и Розовского тянется традиция психологического русского абсурда. Однако вот важнейшее предупреждение поэта: “В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своего alter ego, Платонов говорит о нации, ставшей в некотором смысле жертвой своего языка, а точнее — о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость”.
Иными словами, театральность Платонова в том, что в самой речи его персонажей заложен конфликт, составленный из разрывов подтекста и “надтекста”, из обоюдоострой игры обратных связей. Платонов неслучайно с таким безнадежным упорством писал пьесы. Линия его творчества — от прозы к драме. Через сами пьесы проходят токи высокого напряжения, подводящие к прозе. И если уж для своих пушкинских постановок такой театральный искатель, как Анатолий Васильев, должен был найти абсолютно новую технику речи, то применительно к Платонову, попавшему в орбиту театра, это должно было бы стать задачей первостепенной. Да что там “техника речи” — бог с ней и с ее секретами. Сама платоновская театральность в широком смысле слова требует особых ключей. В этой системе, кажется, совершенно не срабатывает старый добрый принцип “зеркала сцены” или “четвертой стены”, куда можно пригласить зрителя с целью узнавания. Платоновский театр противоположен, в частности, и булгаковскому с его идеей воскрешающего воздуха сцены, театра-дома, волшебная коробочка которого “зеркально-симметрична чудесному глобусу Воланда” (Ю. Лотман). И это Додин абсолютно точно тогда угадал — мутный поток, разделяющий сцену и зрительный зал; перевернутое стекло, оказывающееся непроницаемыми стенками ямы.
Оценка драматургии Платонова — тема серьезного исследования. Я могу лишь высказывать некоторые догадки, почему эта драматургия так состоятельна и так невозможна на сцене — и тогда и теперь. Не закрыта (любой постановщик волен предложить нам свое “видение”), а именно невозможна.
Тогда — оно понятно, непроходимость, как говорится, полная. Только гений с его последней детской прямотой мог всерьез надеяться, что со сцены произнесут, к примеру, следующее: “Народ повсюду томится. Не то дружбы, не то злобы ищут, не то харчами недовольны” (кстати, так ли уж “пройдет” сегодня?)… Год эдак 1928-й. Правда, и классики, и авангардисты еще ставят вволю. Еще свежи впечатления о постановках “Мистерии-буфф”, “Леса”, “Ревизора” у Мейерхольда, “Горячего сердца” — у Станиславского. Но уже запрещаются “сатирические пьесы”: Булгаков, Эрдман… И пусть мне только не рассказывают, что это сам язык у Платонова “проговаривался”, а он де “не отдавал себе отчета” в происходящем, даже вот Пушкина назвал “товарищем”. Драматургия Платонова яснее ясного свидетельствует, что все он прекрасно понимал — интрига тут доведена до резкости бьющей пружины, каждая реплика — не в бровь, а в глаз. СЛАБОСУДИЕ вместо “правосудия”, у судьи УМ ПОТУХ, в зале суда стоит НАСИЛЬСТВЕННАЯ ТИШИНА, очередная госкомиссия держит себя в квартире, как ТАТАРЫ В ДРЕВНЕЙ РУСИ, ПТИЦА-СВОЛОЧЬ вместо Птицы-Тройки.
Это не подслушанный и откорректированный авторской иронией “новояз”, это слова-клейма, слова-стигматы. Стигматический платоновский стиль, которым отмечена и его проза, от пьесы к пьесе становится все более отчетливым — выжигающим и запечатывающим. Закрытым. Пророчески “темным”… Но в ремарках появляется завораживающая платоновская даль — горизонт, флаги над городом, деревья, ветер, вихрь спускаемого пара, звуки марша, тяжкого движущегося железа… Это не текст для чтения, это указания режиссеру, которого нет, для режиссерской экспликации, которой никогда не будет. Платонов тут сам себе режиссер. И в этом трагическом факте — несомненная трудность освоения его драматургии нынешним театром, где пути к современной трагедии завалены штампами распадающегося сознания.
Другая трудность, неминуемо возникающая у постановщика, связана как раз с вышеупомянутым “абсурдом”. Это вам даже не хармсовские люди-шары, не эсхатологические философские абстракции; платоновский эсхатологизм — абсолютно историчен, он на предельной грани социальной реальности, обозреваемой не лгущим взглядом очевидца. В комментариях к пьесам щедро даны узковременные привязки: почему “книги в массы, автомобили в массы”… что такое “фильдеперсовые поступили в епо”… зачем “Ленин не советовал зазнаваться”… как имя персонажа Чадо-Ек связано с выступлением Сталина по вопросам языкознания… И что нам делать с этой бесхозной свалкой реалий в виде потребкооперации, шпионов, вредителей, империалистов, крестьян-отходников, с наследием тяжелого прошлого, когда у нас теперь и своего социально-бюрократического “бесхоза” в достатке! А ведь из него-то и бьет “фирменный” платоновский стиль. Идеологизированный быт вспухает абсурдом. Но в этом абсурде живут. Все это было или казалось жизнью…
Светлана Васильева
Андрей Платонов. Ноев ковчег. Драматургия
Составитель: А. Мартыненко. Предисловие: А. Битов. Комментарии: Н. Корниенко, Н. Дужина, Н. Малыгина
Опубликовано в журнале Знамя, номер 6, 2007
Сегодня мы читаем пьесы Андрея Платонова. Не могу не поделиться одним любопытным отрывком о драматургии Платонова:
Суть платоновской вещности выразил Бродский: “Платонов пишет на языке строителей Рая… Каждая фраза заводит русский язык в смысловой тупик, тупиковую философию в самом языке… Ты оказываешься в загоне, в ослепляющей близости к бессмысленности явления… Возникает ощущение безжалостной, неумолимой абсурдности, исходно присущей языку, и ощущение, что с каждым новым, неважно чьим, высказыванием эта абсурдность усугубляется”. Тут вроде бы приманчивое — в том числе и для современного театра — определение: абсурд. Действительно, и отечественные обэриуты, и Кафка — Ионеско — Беккет ныне осваиваются не только махровыми авангардистами и постмодернистами — от Стуруа и Любимова до Левитина и Розовского тянется традиция психологического русского абсурда. Однако вот важнейшее предупреждение поэта: “В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своего alter ego, Платонов говорит о нации, ставшей в некотором смысле жертвой своего языка, а точнее — о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость”.
Иными словами, театральность Платонова в том, что в самой речи его персонажей заложен конфликт, составленный из разрывов подтекста и “надтекста”, из обоюдоострой игры обратных связей. Платонов неслучайно с таким безнадежным упорством писал пьесы. Линия его творчества — от прозы к драме. Через сами пьесы проходят токи высокого напряжения, подводящие к прозе. И если уж для своих пушкинских постановок такой театральный искатель, как Анатолий Васильев, должен был найти абсолютно новую технику речи, то применительно к Платонову, попавшему в орбиту театра, это должно было бы стать задачей первостепенной. Да что там “техника речи” — бог с ней и с ее секретами. Сама платоновская театральность в широком смысле слова требует особых ключей. В этой системе, кажется, совершенно не срабатывает старый добрый принцип “зеркала сцены” или “четвертой стены”, куда можно пригласить зрителя с целью узнавания. Платоновский театр противоположен, в частности, и булгаковскому с его идеей воскрешающего воздуха сцены, театра-дома, волшебная коробочка которого “зеркально-симметрична чудесному глобусу Воланда” (Ю. Лотман). И это Додин абсолютно точно тогда угадал — мутный поток, разделяющий сцену и зрительный зал; перевернутое стекло, оказывающееся непроницаемыми стенками ямы.
Оценка драматургии Платонова — тема серьезного исследования. Я могу лишь высказывать некоторые догадки, почему эта драматургия так состоятельна и так невозможна на сцене — и тогда и теперь. Не закрыта (любой постановщик волен предложить нам свое “видение”), а именно невозможна.
Тогда — оно понятно, непроходимость, как говорится, полная. Только гений с его последней детской прямотой мог всерьез надеяться, что со сцены произнесут, к примеру, следующее: “Народ повсюду томится. Не то дружбы, не то злобы ищут, не то харчами недовольны” (кстати, так ли уж “пройдет” сегодня?)… Год эдак 1928-й. Правда, и классики, и авангардисты еще ставят вволю. Еще свежи впечатления о постановках “Мистерии-буфф”, “Леса”, “Ревизора” у Мейерхольда, “Горячего сердца” — у Станиславского. Но уже запрещаются “сатирические пьесы”: Булгаков, Эрдман… И пусть мне только не рассказывают, что это сам язык у Платонова “проговаривался”, а он де “не отдавал себе отчета” в происходящем, даже вот Пушкина назвал “товарищем”. Драматургия Платонова яснее ясного свидетельствует, что все он прекрасно понимал — интрига тут доведена до резкости бьющей пружины, каждая реплика — не в бровь, а в глаз. СЛАБОСУДИЕ вместо “правосудия”, у судьи УМ ПОТУХ, в зале суда стоит НАСИЛЬСТВЕННАЯ ТИШИНА, очередная госкомиссия держит себя в квартире, как ТАТАРЫ В ДРЕВНЕЙ РУСИ, ПТИЦА-СВОЛОЧЬ вместо Птицы-Тройки.
Это не подслушанный и откорректированный авторской иронией “новояз”, это слова-клейма, слова-стигматы. Стигматический платоновский стиль, которым отмечена и его проза, от пьесы к пьесе становится все более отчетливым — выжигающим и запечатывающим. Закрытым. Пророчески “темным”… Но в ремарках появляется завораживающая платоновская даль — горизонт, флаги над городом, деревья, ветер, вихрь спускаемого пара, звуки марша, тяжкого движущегося железа… Это не текст для чтения, это указания режиссеру, которого нет, для режиссерской экспликации, которой никогда не будет. Платонов тут сам себе режиссер. И в этом трагическом факте — несомненная трудность освоения его драматургии нынешним театром, где пути к современной трагедии завалены штампами распадающегося сознания.
Другая трудность, неминуемо возникающая у постановщика, связана как раз с вышеупомянутым “абсурдом”. Это вам даже не хармсовские люди-шары, не эсхатологические философские абстракции; платоновский эсхатологизм — абсолютно историчен, он на предельной грани социальной реальности, обозреваемой не лгущим взглядом очевидца. В комментариях к пьесам щедро даны узковременные привязки: почему “книги в массы, автомобили в массы”… что такое “фильдеперсовые поступили в епо”… зачем “Ленин не советовал зазнаваться”… как имя персонажа Чадо-Ек связано с выступлением Сталина по вопросам языкознания… И что нам делать с этой бесхозной свалкой реалий в виде потребкооперации, шпионов, вредителей, империалистов, крестьян-отходников, с наследием тяжелого прошлого, когда у нас теперь и своего социально-бюрократического “бесхоза” в достатке! А ведь из него-то и бьет “фирменный” платоновский стиль. Идеологизированный быт вспухает абсурдом. Но в этом абсурде живут. Все это было или казалось жизнью…
Светлана Васильева
Андрей Платонов. Ноев ковчег. Драматургия
Составитель: А. Мартыненко. Предисловие: А. Битов. Комментарии: Н. Корниенко, Н. Дужина, Н. Малыгина
Опубликовано в журнале Знамя, номер 6, 2007
19:09 02.02.2024 16+
Выбор редакции