Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
ПОЭТ и и ОЗА
ПОЭТ и и ОЗА
В одном из интервью на вопрос о том, посвящал ли ей стихи Вознесенский? Зоя Богуславская скромно ответила: "Я и так рядом с ним всегда, зачем посвящать мне стихи?" Но никто не забыл, что в 1964 году из-под восторженного пера поэта вышла поэма, написанная в её честь. Нетрудно догадаться, как она называлась…
В марте нынешнего года минуло 60 лет с момента создания поэмы "Оза", в которой Поэт обессмертил свою возлюбленную Зою – под именем Оза. Эта поэма — одно из лучших поэтических произведений о любви в мировой литературе.
Из поэмы "Оза":
Аве, Оза…
Ночь или жильё,
псы ли воют, слизывая слёзы,
слушаю дыхание Твоё.
Аве, Оза…
Оробело, как вступают в озеро,
разве знал я, циник и паяц,
что любовь – великая боязнь?
Аве, Оза…
Страшно – как сейчас тебе одной?
Но страшнее – если кто-то возле.
Чёрт тебя сподобил красотой!
Аве, Оза!
Вы, микробы, люди, паровозы,
умоляю – бережнее с нею.
Дай тебе не ведать потрясений.
Аве, Оза…
Противоположности свело.
Дай возьму всю боль твою и горечь.
У магнита я - печальный полюс,
ты же - светлый. Пусть тебе светло.
Дай тебе не ведать, как грущу.
Я тебя не огорчу собою.
Даже смертью не обеспокою.
Даже жизнью не отягощу.
Аве, Оза. Пребывай светла.
Мимолётное непрекратимо.
Не укоряю, что прошла.
Благодарю, что приходила.
Аве, Оза...
X
Ты сегодня, 16-го, справляешь день рождения в ресторане «Берлин». Зеркало там на потолке.
Из зеркала вниз головой, как сосульки, свисали гости. В центре потолка нежный, как вымя, висел розовый торт с воткнутыми свечами.
Вокруг него, как лампочки, ввернутые в элегантные черные розетки костюмов, сияли лысины и прически. Лиц не было видно. У одного лысина была маленькая, как дырка на пятке носка. Ее можно было закрасить чернилами.
У другого она была прозрачна, как спелые яблоко, и сквозь нее, как зернышки, просвечивали три мысли (две черные и одна светлая - недозрелая).
Проборы щеголей горели, как щели в копилках.
Затылок брюнетки с прикнопленным прозрачным нейлоновым бантом полз, словно муха но потолку.
Лиц не было видно. Зато перед каждым, как таблички перед экспонатами, лежали бумажки, где кто сидит.
И только одна тарелка была белая, как пустая розетка.
«Скажите, а почему слева от хозяйки пустое место?»
«Генерала, может, ждут?», «А может, помер кто?»
Никто не знал, что там сижу я. Я невидим. Изящные денди, подходящие тебя поздравить, спотыкаются об меня, царапают вилками.
Ты сидишь рядом, но ты восторженно чужая, как подарок в целлофане.
Модного поэта просят: «Ах, рваните чего-то этакого! Поближе к жизни, не от мира сего... чтобы модерново...»
Тебя просят спеть…
Начинаются танцы. Первая пара с хрустом проносится по мне.
Подошвы! Подошвы! Почему все ботинки с подковами?
Рядом кто-то с хрустом давит по туфелькам.
Чьи-то каблучки, подобно швейной машинке, прошивают мне кожу на лице. Только бы не в глаза!..
Я вспоминаю все. Я начинаю понимать все.
Роботы! Роботы! Роботы!
Как ты, милая, снишься!
«Так как же зовут новорожденную?» –
надрывается тамада.
«Зоя! – ору я.– Зоя!»
А может, её называют Оза?
XI
Знаешь, Зоя, теперь — без трёпа.
Разбегаются наши тропы.
Стоит им пойти стороною,
остального не остановишь.
Помнишь, Зоя, — в снега застеленную,
помнишь Дубну, и ты играешь.
Оборачиваешься от клавиш.
И лицо твоё опустело.
Что-то в нём приостановилось
И с тех пор невосстановимо.
Всяко было — и дождь и радуги,
горизонт мне являл немилость.
Изменяли друзья злорадно.
Сам себе надоел, зараза.
Только ты не переменилась.
А концерт мой прощальный помнишь?
Ты сквозь рёв их мне шла на помощь.
Если жив я назло всем слухам,
в том вина твоя иль заслуга.
Когда беды меня окуривали,
я, как в воду, нырял под Ригу,
сквозь соломинку белокурую
ты дыхание мне дарила.
Километры не разделяют,
а сближают, как провода,
непростительнее, когда
миллиметры нас раздирают!
Если боли людей сближают,
то на чёрта мне жизнь без боли?
Или, может, беда блуждает
не за мной, а вдруг за тобою?
Нас спасающие — неспасаемы.
Что б ни выпало претерпеть,
для меня важнейшее самое —
как тебя уберечь теперь!
Ты ль меняешься? Я ль меняюсь?
И из лет
очертанья, что были нами,
опечаленно машут вслед.
Андрей Вознесенский
Март 1964, Дубна-Одесса
И это тоже о Зое:
В человеческом организме
девяносто процентов воды,
как, наверное, в Паганини,
девяносто процентов любви.
Даже если - как исключение -
вас растаптывает толпа,
в человеческом
назначении -
девяносто процентов добра.
Девяносто процентов музыки,
даже если она беда,
так во мне,
несмотря на мусор,
девяносто процентов тебя.
Андрей Вознесенский
На момент встречи с Андреем Вознесенским Зоя Богуславская уже более десятка лет была замужем вторым браком – за Борисом Моисеевичем Каганом (1918 — 2013), доктором технических наук, профессором, конструктором в области автоматики и вычислительной техники, лауреатом Сталинской премии. В 1951 году у них родился сын Леонид Богуславский, будущий крупный бизнесмен.
Жизнь Богуславской с Каганом была счастливой и обеспеченной. У семьи была не только квартира, но и личный автомобиль, достаточно редкая вещь в послевоенные времена. Зоя стала одной из первых в Москве дам-автомобилисток.
Но судьбой ей было предназначено сменить физика на лирика – именно в те годы, когда стало популярным это определение Бориса Слуцкого («Что-то физики в почете. Что-то лирики в загоне. Дело не в сухом расчете, Дело в мировом законе».). В ее жизни появился молодой и в то время опальный поэт Андрей Вознесенский.
Их роман в своё время вызвал массу пересудов в светском обществе. И дело было вовсе не в том, что Андрей Вознесенский влюбился в женщину, которая была старше на 9 лет.
Вызывало недоумение общества как раз другое: как Зоя Богуславская, успешная писательница, вдруг решила променять свой стабильный благополучный брак на жизнь с поэтом, у которого за душой не было практически ничего. А они просто были счастливы вместе 46 лет.
Зоя Богуславская была для Андрея Вознесенского вдохновением, первым читателем и критиком. Для нее он писал свои лучшие стихи.
Зоя Богуславская: "Довольно трудно понять, почему меж столь разными людьми никогда не угасало непрерывное притяжение интереса друг к другу. За 40 лет мы не могли просуществовать врозь более полутора месяцев. Именно на этот срок пришелся и наш короткий драматичный разрыв летом 1982 года, когда А. В., отлученный мной от дома, придумал снимать номер в переделкинском кардиологическом санатории. И все равно он приходил каждый день под разными предлогами, не умея примириться с моим отсутствием в его жизни".
В одном из интервью на вопрос о том, посвящал ли ей стихи Вознесенский? Зоя Богуславская скромно ответила: "Я и так рядом с ним всегда, зачем посвящать мне стихи?" Но никто не забыл, что в 1964 году из-под восторженного пера поэта вышла поэма, написанная в её честь. Нетрудно догадаться, как она называлась…
В марте нынешнего года минуло 60 лет с момента создания поэмы "Оза", в которой Поэт обессмертил свою возлюбленную Зою – под именем Оза. Эта поэма — одно из лучших поэтических произведений о любви в мировой литературе.
Из поэмы "Оза":
Аве, Оза…
Ночь или жильё,
псы ли воют, слизывая слёзы,
слушаю дыхание Твоё.
Аве, Оза…
Оробело, как вступают в озеро,
разве знал я, циник и паяц,
что любовь – великая боязнь?
Аве, Оза…
Страшно – как сейчас тебе одной?
Но страшнее – если кто-то возле.
Чёрт тебя сподобил красотой!
Аве, Оза!
Вы, микробы, люди, паровозы,
умоляю – бережнее с нею.
Дай тебе не ведать потрясений.
Аве, Оза…
Противоположности свело.
Дай возьму всю боль твою и горечь.
У магнита я - печальный полюс,
ты же - светлый. Пусть тебе светло.
Дай тебе не ведать, как грущу.
Я тебя не огорчу собою.
Даже смертью не обеспокою.
Даже жизнью не отягощу.
Аве, Оза. Пребывай светла.
Мимолётное непрекратимо.
Не укоряю, что прошла.
Благодарю, что приходила.
Аве, Оза...
X
Ты сегодня, 16-го, справляешь день рождения в ресторане «Берлин». Зеркало там на потолке.
Из зеркала вниз головой, как сосульки, свисали гости. В центре потолка нежный, как вымя, висел розовый торт с воткнутыми свечами.
Вокруг него, как лампочки, ввернутые в элегантные черные розетки костюмов, сияли лысины и прически. Лиц не было видно. У одного лысина была маленькая, как дырка на пятке носка. Ее можно было закрасить чернилами.
У другого она была прозрачна, как спелые яблоко, и сквозь нее, как зернышки, просвечивали три мысли (две черные и одна светлая - недозрелая).
Проборы щеголей горели, как щели в копилках.
Затылок брюнетки с прикнопленным прозрачным нейлоновым бантом полз, словно муха но потолку.
Лиц не было видно. Зато перед каждым, как таблички перед экспонатами, лежали бумажки, где кто сидит.
И только одна тарелка была белая, как пустая розетка.
«Скажите, а почему слева от хозяйки пустое место?»
«Генерала, может, ждут?», «А может, помер кто?»
Никто не знал, что там сижу я. Я невидим. Изящные денди, подходящие тебя поздравить, спотыкаются об меня, царапают вилками.
Ты сидишь рядом, но ты восторженно чужая, как подарок в целлофане.
Модного поэта просят: «Ах, рваните чего-то этакого! Поближе к жизни, не от мира сего... чтобы модерново...»
Тебя просят спеть…
Начинаются танцы. Первая пара с хрустом проносится по мне.
Подошвы! Подошвы! Почему все ботинки с подковами?
Рядом кто-то с хрустом давит по туфелькам.
Чьи-то каблучки, подобно швейной машинке, прошивают мне кожу на лице. Только бы не в глаза!..
Я вспоминаю все. Я начинаю понимать все.
Роботы! Роботы! Роботы!
Как ты, милая, снишься!
«Так как же зовут новорожденную?» –
надрывается тамада.
«Зоя! – ору я.– Зоя!»
А может, её называют Оза?
XI
Знаешь, Зоя, теперь — без трёпа.
Разбегаются наши тропы.
Стоит им пойти стороною,
остального не остановишь.
Помнишь, Зоя, — в снега застеленную,
помнишь Дубну, и ты играешь.
Оборачиваешься от клавиш.
И лицо твоё опустело.
Что-то в нём приостановилось
И с тех пор невосстановимо.
Всяко было — и дождь и радуги,
горизонт мне являл немилость.
Изменяли друзья злорадно.
Сам себе надоел, зараза.
Только ты не переменилась.
А концерт мой прощальный помнишь?
Ты сквозь рёв их мне шла на помощь.
Если жив я назло всем слухам,
в том вина твоя иль заслуга.
Когда беды меня окуривали,
я, как в воду, нырял под Ригу,
сквозь соломинку белокурую
ты дыхание мне дарила.
Километры не разделяют,
а сближают, как провода,
непростительнее, когда
миллиметры нас раздирают!
Если боли людей сближают,
то на чёрта мне жизнь без боли?
Или, может, беда блуждает
не за мной, а вдруг за тобою?
Нас спасающие — неспасаемы.
Что б ни выпало претерпеть,
для меня важнейшее самое —
как тебя уберечь теперь!
Ты ль меняешься? Я ль меняюсь?
И из лет
очертанья, что были нами,
опечаленно машут вслед.
Андрей Вознесенский
Март 1964, Дубна-Одесса
И это тоже о Зое:
В человеческом организме
девяносто процентов воды,
как, наверное, в Паганини,
девяносто процентов любви.
Даже если - как исключение -
вас растаптывает толпа,
в человеческом
назначении -
девяносто процентов добра.
Девяносто процентов музыки,
даже если она беда,
так во мне,
несмотря на мусор,
девяносто процентов тебя.
Андрей Вознесенский
На момент встречи с Андреем Вознесенским Зоя Богуславская уже более десятка лет была замужем вторым браком – за Борисом Моисеевичем Каганом (1918 — 2013), доктором технических наук, профессором, конструктором в области автоматики и вычислительной техники, лауреатом Сталинской премии. В 1951 году у них родился сын Леонид Богуславский, будущий крупный бизнесмен.
Жизнь Богуславской с Каганом была счастливой и обеспеченной. У семьи была не только квартира, но и личный автомобиль, достаточно редкая вещь в послевоенные времена. Зоя стала одной из первых в Москве дам-автомобилисток.
Но судьбой ей было предназначено сменить физика на лирика – именно в те годы, когда стало популярным это определение Бориса Слуцкого («Что-то физики в почете. Что-то лирики в загоне. Дело не в сухом расчете, Дело в мировом законе».). В ее жизни появился молодой и в то время опальный поэт Андрей Вознесенский.
Их роман в своё время вызвал массу пересудов в светском обществе. И дело было вовсе не в том, что Андрей Вознесенский влюбился в женщину, которая была старше на 9 лет.
Вызывало недоумение общества как раз другое: как Зоя Богуславская, успешная писательница, вдруг решила променять свой стабильный благополучный брак на жизнь с поэтом, у которого за душой не было практически ничего. А они просто были счастливы вместе 46 лет.
Зоя Богуславская была для Андрея Вознесенского вдохновением, первым читателем и критиком. Для нее он писал свои лучшие стихи.
Зоя Богуславская: "Довольно трудно понять, почему меж столь разными людьми никогда не угасало непрерывное притяжение интереса друг к другу. За 40 лет мы не могли просуществовать врозь более полутора месяцев. Именно на этот срок пришелся и наш короткий драматичный разрыв летом 1982 года, когда А. В., отлученный мной от дома, придумал снимать номер в переделкинском кардиологическом санатории. И все равно он приходил каждый день под разными предлогами, не умея примириться с моим отсутствием в его жизни".
04:38 19.04.2024 16+
Выбор редакции